Содержание

Исповедь — насколько часто следует исповедоваться?

Исповедь — насколько часто следует исповедоваться?

Исповедь. У нас, к сожалению, действительно в голове очень много всего перемешано, и нам кажется, что, если человек не может не грешить, он должен исповедоваться чуть ли не каждый день.

Частая исповедь бывает очень полезной на определенном этапе нашей жизни, особенно, когда человек только-только делает первые шаги в вере, только-только начинает переступать порог храма, и для него открывается пространство новой жизни, почти неизвестное. Он не знает, как ему правильно молиться, как ему выстроить свои отношения с ближними, как ему вообще ориентироваться в этой своей новой жизни, поэтому он все время ошибается, все время, кажется ему (и не только ему), делает что-то не то.

Так, частая исповедь для тех людей, которых мы называем неофиты, — очень важный и серьезный этап их узнавания Церкви, понимания всех основ духовной жизни. Такие люди входят в жизнь Церкви в том числе через исповедь, через разговор со священником. Где еще так близко поговоришь со священником, как не на исповеди? Главное, они получают здесь свой основной первый христианский опыт понимания своих ошибок, понимания, как строить отношения с другими людьми, с самим собой. Такая исповедь очень часто бывает духовническим, исповедальным разговором больше, чем покаянием в грехах. Можно сказать — катехизаторской исповедью.

Но со временем, когда человек уже понимает многое, знает многое, приобрел некий опыт через пробы и ошибки, для него очень частая и подробная исповедь может стать препятствием. Не обязательно для всех: кто-то вполне нормально себя чувствует при частой исповеди. Но для кого-то может стать именно барьером, потому что человек вдруг приучается думать примерно так: «Если я все время живу, значит, я все время грешу. Если я все время грешу, значит, я все время должен исповедоваться. Если я не буду исповедоваться, как же я с грехами подойду к причастию?» Здесь существует такой, я бы сказал, синдром недоверия Богу, когда человек думает, что за исповеданные грехи он удостоился чести получить Таинство Тела и Крови Христовой.

Конечно же, это не так. Сокрушенный дух, с которым мы приходим к причащению Святых Христовых Тайн, не отменяет нашей исповеди. А исповедь не отменяет сокрушенного духа.

Дело в том, что человек не может на исповеди так поисповедоваться, чтобы все-все свои грехи взять и изложить. Невозможно. Даже если он возьмет и просто перепишет книгу с перечислением всех всевозможных грехов и извращений, которые только существуют на Земле. Это не будет исповедью. Это не будет ровно ничем, кроме формального акта недоверия Богу, что само по себе, конечно, не очень хорошо.
Самая страшная духовная болезнь

Люди, бывает, придут вечером на исповедь, потом с утра идут в храм, и тут — ах! — у самой Чаши вспоминают: «Забыл этот грех исповедовать!», — и чуть ли не из очереди к причастию убегают к священнику, который продолжает исповедь, с тем, чтобы сказать то, что он забыл сказать на исповеди. Это, конечно, беда.

Или начинают вдруг у Чаши лепетать: «Батюшка, я забыл сказать на исповеди то-то и то-то». С чем человек приходит к причастию? С любовью или с недоверием? Если человек знает и доверяет Богу, то он знает, что Бог пришел в этот мир грешников спасти. «От них же первый есмь аз», — эти слова говорит священник, и говорит каждый из нас, когда приходит к исповеди. Не праведные причащаются Святых Христовых Таин, а грешные, из которых каждый, приходящий к Чаше, первый, потому что он грешный. Значит, он даже с грехами причащаться идет.

Он кается в этих грехах, сокрушается о них; это сокрушение — самое главное, что дает человеку возможность причаститься Святых Христовых Таин. Иначе, если человек исповедался перед причастием и почувствовал себя уверенным в том, что теперь-то он достойно причастится, теперь у него есть право принятия Святых Христовых Таин, то, думаю, что хуже и страшнее этого ничего быть не может.

Как только человек почувствует себя достойным, как только человек почувствует себя вправе причащаться, — наступит самая страшная духовная болезнь, которая только может постигнуть христианина. Посему во многих странах причастие и исповедь не являются обязательной сцепкой. Исповедь совершается в свое время и в своем месте, причастие совершается во время Божественной литургии.

Поэтому те, кто исповедовались, скажем, неделю назад, две недели назад, а совесть их мирна, отношения с ближними у них хорошие, и совесть не обличает человека в каких-то таких грехах, которые бы как страшное и неприятное пятно тяготели на его душе, он может, сокрушаясь, подходить к Чаше… Понятно, каждый из нас во многом грешен, каждый — несовершенен. Мы осознаем, что без помощи Божией, без милости Божией не станем другими.

Перечислять те грехи, которые Бог знает о нас, — для чего делать то, что и так ясно? Я каюсь в том, что я гордый человек, но я не могу в этом каяться каждые 15 минут, хотя каждую минуту я остаюсь таким же гордецом. Когда я прихожу на исповедь каяться в грехе гордости, я искренне в этом грехе каюсь, но понимаю, что, отойдя от исповеди, я не стал смиренным, не исчерпал этот грех до конца. Поэтому было бы бессмысленно мне каждые 5 минут приходить и снова говорить: «Грешен, грешен, грешен».

Мой грех — это мой труд, мой грех — это моя работа над этим грехом. Мой грех — это всегдашнее самоукорение, ежедневное внимание к тому, что я принес Богу на исповедь. Но я не могу об этом говорить Богу каждый раз, Он и так это знает. Я скажу это в следующий раз, когда этот грех снова сделает мне подножку и снова покажет мне всю мою ничтожность и всю мою оторванность от Бога. Я еще раз несу искреннее покаяние в этом грехе, но пока знаю, что я этим грехом заражен, пока этот грех не принудил меня отвернуться от Бога настолько, что я почувствовал, насколько сильно это отдаление, этот грех может не быть предметом моей всегдашней исповеди, но должен быть предметом моей всегдашней борьбы.

То же самое касается и повседневных грехов. Скажем, очень трудно человеку бывает прожить целый день, никого не осудив. Или прожить целый день, не сказав ни одного лишнего, праздного слова. От того, что мы эти грехи будем постоянно называть на исповеди, ровным счетом ничего не поменяется. Если каждый день вечером, отходя ко сну, мы будем проверять свою совесть, не просто читать вот эту заученную молитву, последнюю в вечернем правиле, где там мшелоимство, лихоимство и всякое другое непонятное «-имство» вменяется нам в грех, а просто по-настоящему проверим свою совесть и поймём, что сегодня опять было подножкой в нашей жизни, что сегодня опять мы не удержали на высоте нашего христианского призвания, тогда мы принесем покаяние к Богу, это будет наш духовный труд, это будет именно то делание, которого от нас ожидает Господь.

Но, если мы будем этот грех перечислять каждый раз, когда приходим на исповедь, но при этом ровно ничего не делать, то эта исповедь оказывается очень даже сомнительной.
Небесной бухгалтерии не существует

К частоте исповеди каждый христианин может относиться, исходя из реалий своей духовной жизни. Но странно думать о Боге как о прокуроре, считать, что есть некая небесная бухгалтерия, которая зачетом принимает все наши исповеданные грехи и ластиком стирает их из какого-то гроссбуха, когда мы пришли на исповедь. Поэтому мы боимся, а вдруг что забыли, вдруг не сказали, и ластиком не сотрется?

Ну, забыли и забыли. Ничего страшного. Мы вообще своих грехов почти не знаем. Всякий раз, когда мы духовно оживаем, мы вдруг видим себя такими, какими мы не видели себя раньше. Иногда человек, прожив много лет в Церкви, говорит священнику: «Батюшка, мне кажется, что раньше я был лучше, я никогда таких грехов, как сейчас, не совершал».

Значит ли это, что он был лучше? Нет, конечно. Просто тогда, много лет назад он себя совсем не видел, не знал, кто он такой. А со временем Господь человеку открыл его сущность, и то не до конца, а только в той самой степени, в которой человек к этому способен. Потому что, если бы в начале нашей духовной жизни Господь нам показал всю нашу неспособность к этой жизни, всю нашу немощь, всю нашу внутреннюю некрасивость, то, может быть, мы так бы отчаялись от этого, что и не захотели бы никуда дальше идти. Поэтому Господь по милости Своей даже грехи наши открывает постепенно, зная, какие мы грешные. Но при этом допускает нас до причастия.
Исповедь — не тренировка

Я не думаю, что исповедь — это то, в чем человек себя тренирует. У нас есть духовные упражнения, в которых мы в некотором смысле себя тренируем, настраиваем — это, например, пост. Регулярность его утверждается в том, что человек во время поста старается упорядочить свою жизнь. Еще к духовным «тренировкам» можно отнести молитвенное правило, которое тоже действительно помогает человеку упорядочить его жизнь.

Но если причастие рассматривать с этой точки зрения, то это — катастрофа. Нельзя причащаться регулярно ради регулярности причастия. Регулярное причастие — это не зарядка, не физкультура. Это не значит, что раз я не причастился, то чего-то я утерял и должен причащаться, для того чтобы накапливать какой-то духовный потенциал. Все совсем не так.

Человек причащается, потому что он без этого не может жить. У него есть жажда причащаться, у него есть стремление быть с Богом, у него истинное и искренне желание открывать себя для Бога и становиться иным, соединяясь с Богом… И таинства Церкви не могут стать для нас какой-то такой физкультурой. Они не для этого даны, они все-таки не упражнения, а — жизнь.

Встреча друзей и близких происходит не потому, что друзья должны встречаться регулярно, иначе они не будут дружить. Друзья встречаются, потому что их очень тянет друг к другу. Вряд ли будет полезно дружбе, если скажем, люди поставят себе задачу: «Мы друзья, поэтому для того, чтобы наша дружба крепла, мы должны встречаться каждое воскресенье». Это абсурд.

То же самое можно сказать и о таинствах. «Если я хочу правильно исповедоваться и выработать в себе настоящее покаянное чувство, я должен исповедоваться каждую неделю», — звучит абсурдно. Как и вот это: «Если я хочу стать святым и быть с Богом всегда, я должен причащаться каждое воскресенье». Просто нелепость.

Более того, мне кажется, есть в этом некая подмена, потому что все стоит не на своих местах. Человек исповедуется, потому что у него сердце болит, потому что душа у него страдает от боли, потому что он нагрешил, и ему стыдно, ему хочется очистить свое сердце. Человек причащается не потому, что регулярность причастия делает его христианином, а потому что он стремится быть с Богом, потому что он не может не причащаться.
Качество и частота исповеди

Качество исповеди не зависит от частоты исповеди. Конечно, есть люди, которые раз в год исповедуются, раз в год причащаются — и делают это, сами не понимая, для чего. Потому что так положено и уж как-то надо бы, время подошло. Поэтому у них, конечно, нет некоторого навыка к исповеди, понимания ее сути. Поэтому, как я уже сказал, для того чтобы войти в церковную жизнь, научиться чему-то, конечно, на первых порах нужна регулярная исповедь.

Но регулярность исповеди — это не значит раз в неделю. Регулярность исповеди может быть разной: 10 раз в год, раз в месяц… Когда человек свою жизнь духовно выстраивает, он чувствует, что ему надо исповедоваться.

Вот как священники: они же каждый для себя ставят определенную регулярность своей исповеди. Я даже думаю, что тут даже нет какой-то регулярности, кроме того, что сам священник чувствует момент, когда ему необходимо уже исповедоваться. Есть некое внутренне препятствие к причастию, есть внутреннее препятствие к молитве, приходит понимание, что жизнь начинает рассыпаться, и нужно идти на исповедь.

Вообще, человек должен так жить, чтобы чувствовать это. Когда у человека нет чувства жизни, когда человек все измеряет определенным внешним элементом, внешними действиями, тогда, конечно, он будет удивляться: «Как же так можно причащаться без исповеди? Как это? Это какой-то ужас!»

о. Алексий Умнинский

Источник: http://dishupravoslaviem.ru/ispoved/

Просматривая сегодня житие мученицы Иулиании Никомидийской, я с удивлением обнаружила, что дьявол, явившийся этой святой в виде ангела, сказал ей примерно то же, что сказал в свое время иеромонах Феодорит (Сеньчуков) читателям «Правмира».

На фото: иеромонах Феодорит (Сеньчуков)

Дьявол явился в виде ангела мученице Иулиании в то время, когда она, измученная пытками, находилась в темнице, и произнес такую речь: «Вот, Иулиания, ты терпишь тяжкие муки, а еще более тяжкие и воистину нестерпимые приготовил для тебя Елевсий. Когда ты будешь выведена из темницы, тотчас принеси жертву богам, ибо не сможешь более переносить сильной лютости мук. Поскольку Бог много заботится о тебе, то послал меня к тебе, ибо Он желал, чтобы ты послушалась епарха и от многих мучений не погибло бы тело твое. Господь милосерд и простит тебе это ради немощи измученной плоти твоей» (жития святителя Димитрия Ростовского, 21 декабря).

А вот что сказал иеромонах Феодорит (Сеньчуков) об эвтаназии: «Мы верим, что человек, возжелавший эвтаназии по причине тяжкой нестерпимой неизлечимой болезни, мучительных некупируемых болей, будет Господом помилован» (эти его слова приводятся в «правмировской» статье «Эвтаназия: право на смерть или крик о помощи?».

В обоих случаях – и дьявол, и модернист-иеромонах говорят, что Бог примет во внимание тяжелые телесные страдания человека и простит ему страшный, смертный грех.

Оба они представляют Бога донельзя снисходительным – как бы говорят, что Бог относится к людям, как к каким-то ни на что не годным созданиям, с которых нечего взять, и не воспринимает их всерьез. Однако это не так. В этом же житии мученицы после появления дьявола в виде ангела святая услышала голос Бога. Бог обратился к ней, как к взрослому человеку, который способен на великие подвиги в деле исповедания Его имени, а не как к какому-то мышонку, которого надо за все прощать и все ему разрешать. Он сказал: «Дерзай, Иулиания! Я – с тобой!»

Из других житий известно, что Бог, выражаясь не совсем уместным в данном случае языком, не прощал людей даже тогда, когда они много чего претерпели за Него, но в последний момент дрогнули. Самый известный пример – это житие 40 Севастийских мучеников. Несколько десятков воинов-христиан поставили зимой вечером в ледяном озере. Один из них в первом часу ночи не выдержал и побежал к натопленной бане – ее поставили для тех воинов, которые, изнемогши от мучений, решили бы отречься от Христа. Как только этот человек переступил порог бани, он упал мертвым, и лишился не только земной, но и вечной жизни. Хотя он прибежал в баню после тяжелых телесных страданий, которые длились несколько часов.

Также и самоубийц, возжелавших эвтаназии по причине сильной боли, Бог не помилует (в «Основах социальной концепции» РПЦ эвтаназия осуждается как самоубийство). А что Он сделает с Феодоритом (Сеньчуковым) за подстрекательство к совершению страшного греха и прочие его проделки на страницах СМИ, увидим на Страшном суде.

Алла Тучкова, журналист

Источник: https://avt1975.livejournal.com/80706.html

1. Какой опыт исповеди у вас был?

Андрей Десницкий, библеист, переводчик, доктор филологических наук:

– У меня были опыты разной исповеди, от сугубо формальной, от которой мне просто потом нехорошо делалось, и я думал, зачем это все было: меня накрыли, пропустили, и всё. А что там было – не было… Я вообще не уверен, что мне что-то простилось, потому что я ничего не назвал.

Но были опыты исповеди крайне глубокой и сильной. Я прекрасно помню, когда исповедовался по-русски священнику, который практически не знал русского языка. Я мог ему исповедоваться по-английски, но понял, что с Богом я по-английски говорить не хочу, это не мой родной язык, хотя я свободно говорю по-английски. Но это не язык моего разговора с Богом. Подумал, что лучше Богу скажу так, я до последнего слова был честен и не подыскивал правильную глагольную форму. Прошло очень хорошо, при том, что священник большую часть этого не понял, но он был там, он присутствовал в этом разговоре. Это один опыт.

Другой опыт, с очень хорошим священником, которого люблю и за многое благодарен. Он сначала мне всегда говорил на исповеди какие-то вещи, иногда поругивал, иногда советовал, а потом перестал. Осталось только – давай будем молиться. Мне сначала ужасно этого не хватало, пусть он поругает или резкое что-то скажет, я же правда плохо себя вел.

Потом я понял, что он, наверное, решил, что я взрослый. Не по паспорту, конечно. Что не нужно мне это: «Ой, батюшка, поругайся, такой я плохенький, но вы меня все равно любите». Мне в тот момент это перестало быть нужно, и потом я с этим согласился, больше этого не жду.

Андрей Десницкий

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков), врач-реаниматолог:

– У меня был разный опыт в жизни. В частности, был опыт очень редкой исповеди, два промежутка жизни, по молодости. Я пришел к вере таким рассудочным путем, когда-то еще в детстве, будучи некрещеным, я приходил в храмы и смотрел. А будучи ребенком начитанным и, надеюсь, не глупым, пришел к выводу, что Бог есть. И осознал, что православное христианство – это правильно, пришел к вере, не встретив на том этапе ни какого-то особого духовника, не бывая ни в каких кружках тайных христиан.

Я воцерковлялся очень постепенно, и когда-то исповедь для меня была достаточно редким явлением. Я знал, что надо исповедоваться, я осознавал свои грехи, я шел, исповедовался, причащался. Позже я понимал, что грех – не только то, что ты кого-то ограбил и убил, а гораздо более простые вещи, обыденные.

А потом я стал монахом, иноком, стал священнослужителем и служил в маленьком селе на Луганщине. Там дьякон приход содержать не мог, я продолжал работать в Москве и каждую неделю катался туда служить. А потом я стал часто болеть и какие-то недели пропускал. А еще духовник мой тогдашний, когда меня постригал, сказал: теперь ты исповедуешься только мне.

И вот я оставался без исповеди, не только неделю, а 2-3, больше. И я стал понимать, что мне очень тяжело, что я начинаю захлебываться этими грехами. Мало того, я их начинаю забывать, я же не убивал никого, действительно, не убивал, не воровал, ничего, каких-то таких великих грехов я не совершал.

А вот этой мелочью начинаешь захлебываться, она тебя начинает давить, давить, давить. Я просто понял, что не могу жить без исповеди.

Не потому, что мне надо отчитаться о грехах, а просто потому, что они мне физически не дают жить.

Потом жизнь изменилась, я сейчас, слава Богу, в монастыре, имею возможность исповедоваться столько, сколько хочу. Установилась такая частота – где-то раз в неделю. Стараюсь каких-то тяжких грехов не совершать, но обыденных грехов за неделю накапливается как раз столько, что их терпеть дальше уже не стоит.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков)

2. В каких случаях исповедь не становится покаянием?

Андрей Десницкий: К чему приводит эта практика массовой исповеди? И то, через что я сам многократно проходил. 50 человек причастников, идет литургия, епитрахиль хлоп-хлоп, хорошо еще, если священник перед этим произнес хорошую покаянную молитву. И люди хотя бы 90 процентов того, что у них на сердце, в этой молитве услышали, и внутри них что-то сдвинулось. Очень часто ведь это все не то что формально, а привычно.

Я прекрасно помню слова покойного отца Георгия Чистякова, он был абсолютно пламенный человек, без малейшей тени лукавства говорил то, что думал, и, может, потому не очень долго, к сожалению, прожил. Он вышел вдруг во время проповеди покаянной и сказал: вот мы приходим ко Христу, здесь Херувимы невидимые предстоят, а мы идем толпой и говорим – я раздражителен, я обидчив, я ленив, я не обязателен, бу-бу-бу. И вот мы отходим, мы всё такие же: в этом я раздражителен, в этом ленив, я не обязателен – мы в этом живем.

Он в какой-то момент сказал, что после «двери, двери, премудростию вонмем» никакой исповеди вообще не будет. Хотите, причащайтесь без исповеди, хотите, ждите следующую литургию, но давайте вы будете участвовать.

Я понимаю, что это все технически решаемо, что исповедь можно проводить накануне или перед службой, или, допустим, в отдельном приделе, как это часто бывает. Правда, тогда получается, что человек стоит во время литургии в очереди на исповедь, думает о своих грехах, потом сходил, причастился, потом ушел.

Но я немножко даже о другом. Меня некоторое время назад стала удивлять одна мысль. Я ее сначала от себя гнал, как искушение, потом я с ней согласился.

Если у меня есть деловые отношения с человеком и я знаю, что он православный, то ожидаю, что он будет гораздо менее обязательным, исполнительным и честным в делах, чем не православный. Меня это очень удивило сначала – как, он же в Бога верит. Потом я понял. Он приходит раз в неделю или месяц и бубнит: «Я необязательный, я неисполнительный, я ленивый», ему говорят: «Господь прощает, иди».

Я знаю, что только от православных можно услышать такую фразу: «Я же на исповеди покаялась, что я тебя, сволочь, ненавижу». И получила индульгенцию, чтобы ненавидеть дальше.

Какое мне дело, покаялась ты на исповеди или нет, если ты считаешь, что ты меня обидела, то извинись передо мной. Если у тебя с Богом в отношениях что-то неверно, то зачем мне об этом знать, это не мое дело.

Я, действительно, очень часто в себе и окружающих видел, когда старался обязательно причаститься с исповедью накануне, что эта исповедь очень редко покаянная. Она – всегда таинство, я не отрицаю, всегда некая встреча человека с Богом, но покаяния как перемены… Наверное, у многих людей был в жизни опыт исповеди, которую можно назвать покаянием, которая меняет жизнь, после которой ты действительно с ненавистью смотришь на тот грех, который ты принес. У меня такой опыт был 2-3 раза в жизни.

Наверное, как и в семейных отношениях, это не всегда медовый месяц, не всегда безумная страстная любовь, иногда просто ровная, доброжелательная жизнь. Но когда это только привычка, когда это всего лишь ритуал, который надо проскочить, чтобы жить дальше, мне кажется, лучше бы его не было.

Потому что человек сам себя обманывает, а может быть, и Бога пытается обмануть, когда он это называет покаянием. Может быть, я не прав, я еще раз говорю, я не знаю, как надо.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Я тут как раз хочу возразить.

Если человек говорит: я на исповеди покаялся, но я тебя ненавижу, то это не покаяние, это отчет о проделанных грехах, он никакого отношения к покаянию не имеет.

Человек просто отчитался: я согрешил. Покаяние предполагает, как минимум, попытку исправления содеянного. Не просто сказать: Боже, я согрешил, но еще и попытку исправления.

Даже не то, что «я больше так не буду», это одна сторона медали, но вторая – если ты кого-то оскорбил и обидел, тогда пойди и примирись с братом своим, так сказано, если ты украл – верни. Если не можешь вернуть конкретному человеку, значит, делай что-то другое, сделай какое-то добро для окружающих. Тогда это будет покаяние, а не просто отчет.

Важно, когда у человека есть искреннее желание прийти к Богу, когда он искренне желает победить в себе грех, пусть он бубнит, что он раздражительный или что он чревоугодник, у него блудные помыслы. Да, скорее всего, он сорвется. Вот я человек толстый, склонен, наверное, к чревоугодию. И каждый раз каюсь в чревоугодии, и я, наверное, в какой-то момент сорвусь и съем что-то лишнее. Но это значит, что я пытаюсь хоть как-то в себе это изжить. Может быть, в следующий раз буду более осмотрителен, понимая, что согрешаю. Я пытаюсь от греха избавиться, прошу помощи в этом таинстве, помощи Божьей.

Это я говорю о чревоугодии, которое, в общем, грех, но связано с физиологией, а ведь есть грехи, которые с физиологией напрямую не связаны. И если человек говорит: «Я раздражительный, ругаюсь на ближних» и пытается это в себе изжить, просит Бога простить ему этот грех, то по шажочку он будет избавляться от этого греха.

Как сказано, Царство Небесное трудом берется. Понимаете, может быть, для кого-то, что он перешел от матерщины на своего ребенка на просто бубнение – уже плюс. Потому что он себя сдерживает, пытается каким-то образом исправить.

Понимаете, дело не в том, чтобы исповедоваться прямо перед службой. Конечно, это безумно, когда человек стоит на литургии и, вместо того чтобы молиться, исповедуется. Конечно, исповедоваться надо накануне. Более того, было бы прекрасно, если бы исповедь вообще была не связана напрямую с данным конкретным причастием, но это не значит, что исповедоваться надо редко. Исповедоваться надо, опять же, мое мнение – как можно чаще.

Очень редко у кого из мирян такие отношения с духовным отцом, чтобы он мог ему каждый день исповедовать свои помыслы. При всем при этом за неделю у тебя точно накопилось грехов не только в помыслах, точно ты кого-то оскорбил, обидел, сам обиделся, посмотрел на женщину с вожделением, не важно, объелся, обпился, без ума смеялся. Это у тебя все равно есть – как минимум, за неделю ты набрал.

Фото: spbda.ru

3. Нужно ли исповедоваться как можно чаще?

Андрей Десницкий: Приходят русские в сербский храм, обычный храм канонической Сербской Патриархии, и хотят причаститься. Подходят к священнику, представляются, спрашивают, можно ли причаститься? – ответ: «Да, можно». Следующий вопрос: «А исповедоваться надо?» Он говорит: «Откуда я знаю, надо ли вам исповедоваться. Если вам нужно, то приходите в пятницу. Или, если вам очень нужно, можно сейчас задержать службу». То есть он не предполагает исповеди перед причастием.

Русских это обычно очень пугает, именно пугает, потом они привыкают. Когда этим летом я столкнулся со священником, который меня впервые видит, ладно, перед тем-то я все-таки представился как-то, он меня уже знал. А тут я просто пришел в храм, кто-то заменял. Я подошел к Чаше – никаких вопросов, вообще никаких. Оказывается, так тоже можно, и это для меня стало не то чтобы открытием. Я прекрасно знаю, что и в России есть храмы, хотя их немного, где человек исповедуется по мере необходимости.

Когда у него есть представление о том, что он совершил некий серьезный грех, не стакан кефира в пост, не с соседкой поругался, не на ногу в метро наступил, а действительно человек совершил не повседневное что-то или у него накопилось, он, действительно, приходит к священнику. С какой регулярностью? Это бессмысленно обсуждать. С какой регулярностью вы ходите к врачу? Кто раз-два в неделю, а кто раз в год.

Я далек от мысли, что знаю, как надо. И вообще, чем старше я становлюсь, а мне 49, я тем меньше понимаю, как надо. Когда мне было 18, я крестился, это было 31 год назад, я был почти уверен, что знаю, как надо.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Вы абсолютно правы, никто не знает, как надо. Есть определенный обычай той или иной церкви, а есть то, что называется практикой необходимости, если можно так сказать. Корявая фраза, но это так. Конечно, нигде никакой церковный канон не предусматривает частоту исповеди. Есть Иоакимовский типикон, который говорит о необходимости семидневного поста, об обязательной исповеди.

Но надо помнить о том, что Иоакимовский типикон – это достаточно поздняя редакция типикона. В типиконе святого Саввы, который был взят за основу в современной Церкви, этого нет.

Дело в том, что связка «исповедь-причастие» появилась в Русской Церкви не от большой радости.

Это было тогда, когда люди стали редко причащаться и приходили к причастию, накопив огромное количество грехов. Естественно, была необходимость эти грехи исповедовать и покаяться. Мы помним, что Давид каялся, Лот каялся. То есть покаяние – это необходимость, это таинство, установленное Богом.

А вот частота покаяния, безусловно, у каждого человека индивидуальна. Но, когда мы говорим о Сербской Церкви, о Греческой, мы должны помнить о том, что там немножечко другие условия.

Допустим, в Греческой Церкви не исповедуются перед каждым причастием. Греки причащаются достаточно часто, а исповедуются редко, но в Греции и другая система принятия исповеди. Не каждый священник, кроме ситуации страха ради смертного, принимает покаяние у обычного мирянина. Есть епархиальный духовник. Который объезжает епархию, по графику приезжает в каждый храм, там каждый может покаяться. У многих греков есть свои духовники, к которым они ездят. Поэтому, естественно, здесь никакой связи между исповедью и причастием быть не может.

Поэтому, конечно, нет непосредственной связки, это разные таинства. Но стоит ли идти причащаться, если ты копишь грехи. Можно ли идти к Богу с грехами нераскаянными?

4. А если за неделю грехов не находится?

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Не находится грехов за неделю? Не находится? Сейчас найду! Понимаете, если у человека не находится грехов за неделю, значит, мы имеем дело с великим святым, у нас только Богородица греха не имела. Я, наверное, такого святого не найду, чтобы у человека за неделю не было грехов. Или второй вариант: человек, может быть, не осознает своих грехов, тогда он и на исповедь не пойдет.

Андрей Десницкий: Пойдет, если он хочет причаститься и знает, что это должно быть.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): А вот если пойдет, значит, он знает о своих грехах, значит, что-то он скажет на исповеди. Он же не придет и не скажет: а у меня грехов нет, батюшка, я безгрешен.

Андрей Десницкий: Он скажет: «Грешен всем».

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Грешен всем? А это уже вопрос к батюшке, будешь ли человека отпускать, который грешен всем. Я обычно задаю этот сакраментальный вопрос: сколько самолетов угнал. Сколько самолетов угнал за неделю? И начинает выясняться, что грехов-то много.

Андрей Десницкий: Я не спорю с этим, просто последний пример приведу из практики своей исповеди, хорошей исповеди, когда я рассказываю о разных грехах и слышу от священника вопрос: а как ты думаешь, какой из них самый главный? Я называю. Нет, говорит он, не это – отсутствие любви. То, что я вообще не называл и не собирался называть. Это была одна из тех исповедей, которые меня перевернули.

И я подумал, что очень долго копался в том, что сделал за неделю, месяц или отчетный период.

Я совершенно не задумывался, какая разница между моим образом в глазах Божьих и мной реальным, что грех – это именно недостача.

Бывает недостача в кассе, денег меньше, чем должно быть, а не то, что на некоторых монетках пятнышки маленькие, купюра надорвана. Хотя – это тоже плохо, с этим никто не спорит – это тоже грех.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Получается, что исповедь была полезной?

Андрей Десницкий: Я никоим образом не говорю, что исповедь бесполезна, что надо ее отменить и вообще жить без нее.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): В том-то и дело, что исповедь полезна в любом случае. Если ты просто пришел с искренним чувством покаяния, с чувством желания избавиться от своих грехов, даже если ты перечислил привычные, но ты хочешь от них избавиться – это полезное.

Если тебе Господь указал на такой грех, как отсутствие любви, – это еще полезнее. Даже самый маленький шажок в сторону обожения – это уже хорошо, это уже необходимо, а уж насколько существует привязка к конкретному причащению – это не важно.

Важно то, что просто это два таинства, которые идут параллельно, они не зависят одно от другого, но они идут вот так. И человек, который демонстративно причащается каждую неделю, а исповедуется раз в полгода, на мой взгляд, поступает не совсем верно.

Андрей Десницкий: А на мой взгляд – это один из возможных вариантов, каждый человек должен решать сам. Кто сам, а кто по согласованию с духовным отцом. Хотя тема духовничества отдельная, большая, я бы сказал, больная тема, потому что зачастую это реконструкторство и игра, но у кого-то есть настоящие духовные отцы. Еще раз говорю, я не знаю, как надо, я знаю, как это было у меня.

В какой-то момент жизни я понял, что исповедь перед каждым причастием мне не необходима, и есть храмы, которые вполне позволяют в таком режиме жить. А человек грешен по определению, даже святой. Человек не перестает грешить в течение всей своей человеческой жизни.

Да, совершенно верно отец Феодорит об этом говорит – Богу важно не принимать наши грехи, а принимать хотя бы намерение от них избавиться. Потому что задача эта очень сложная и решается на протяжении всей жизни лишь отчасти.

Но мне кажется очень наивным представление, что грехи — это что-то вроде штрафов в ГИБДД. Вот у меня за месяц набралась парочка штрафов, я их оплатил через портал «Госуслуги», всё, я чист. Или у меня 50 грехов за неделю скопилось, я их принес, выложил, всё, я чист. Ох, нет, мешок этот есть, и мы его тащим по жизни, и мы пересматриваем свою жизнь постоянно. Как раз я и боюсь, что унылое перечисление съеденного в среду, сказанного соседке, подсмотренного по телевизору чего-то не того – может заменять человеку мощную работу над собой.

Я все-таки много читаю Библию, так получилось. Если посмотреть туда, что там называется грехом, мы увидим, что это прежде всего отношения с Богом и с ближним. Практически мы не встречаем там то, кто, как и на кого посмотрел, если из этого не вышло, как у Давида с Вирсавией. Или кто-то там что-то не то съел в тот или иной момент.

И вот как раз я боюсь, что копание в этом мешке абсолютно одинаковых, стереотипных грехов из недели в неделю в огромном количестве случаев для человека заменяет очень серьезную работу над собой, переосмысление того, что было.

Например, у меня трое детей, они все выросли. Им от 30 до 18 лет, и сейчас, оглядываясь, каким я был отцом по молодости, а у нас очень рано пошли дети, я понимаю, что в огромной степени мне мешало мое представление о правильной православной семье, что я загонял своих детей.

Я был иногда не безумно, но жестким, я загонял их в какие-то представления о том, как все это надо делать, и чего-то от них добивался.

Мне казалось, что, если мы не сходили на литургию, это грех. А сейчас я думаю, что как раз грех был в том, что я тащил этого ребенка на литургию, когда он совершенно этого не хотел.

5. Нужно ли рассматривать каждый грех под микроскопом?

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Хорошо ли копаться в грехах? Копаться ради того, чтобы себя потеребонькать еще раз, наверное, плохо. А осознавать свои грехи, понимать, что содеянное тобой – это все-таки грех, хорошо.

Понимаете, стакан кефира можно выпить в среду по разным причинам. Можно выпить, потому что ах как жрать хотел, и тебе пришлось. Это одно дело. А другое, когда намеренно выпиваешь его, чтобы показать, что ты выше Церкви, когда в тебе говорит такая гордыня: я выше, я могу это сделать.

В первом случае так сложилось, да, может быть, не удержался, может быть, не хватило сил, да, наверное, грех, но не великий. А во втором случае – это грех гордыни, который исповедовать надо сразу бежать. И вот здесь ты должен понять, почему ты это сделал, почему ты вдруг для себя счел возможным не соблюдать посты.

Ко мне приходят периодически люди и говорят: «Батюшка, я нарушил пост». Я всегда спрашиваю: «Почему? Почему ты нарушаешь пост?» Если ко мне подходит какая-то старушка: «Батюшка, у меня, кроме как на молоко и хлеб, денег нет», ну что с тобой сделаешь, милая, нет у тебя денег, значит, ешь ты свое молоко. Понятно, что она не тирамису питается в кафе.

А если это идет – «а зачем посты нужны», тогда давай поговорим, для чего посты нужны. Может, ты этого правда не понимаешь, а может быть, ты такой гордец. Тогда тебе надо каяться не в том, что ты посты нарушаешь, а в том, что ты против Бога идешь.

6. Выпить кефир в пост – это все-таки грех или нет?

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): А что с кефиром? Почему кефир? Откуда взялся этот кефир?

Андрей Десницкий: Из магазина.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): А зачем он в среду оказался на твоем столе? Зачем?

Андрей Десницкий: Тут мы можем очень долго и интересно говорить о том, как питаются люди, которые работают, у которых дети.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Я работаю. Я продолжаю работать на скорой помощи, я врач-реаниматолог, посты не нарушаю. Вопрос не в этом. Я прекрасно понимаю, что, если это мама с детьми и она доедает за ребенком, конечно, кто ей это в грех поставит, это одна история.

Другое дело, если я сейчас скажу: я весь такой вот замечательный святой отец Феодорит, я могу наплевать на все установки Церкви. Потому что я работаю врачом-реаниматологом, у меня тяжелая работа, поэтому я буду сейчас вот хлебать кефир демонстративно в среду. Это будет разный грех, маме никто этого греха не вменит, вырастут дети, и перестанет она за ними доедать, и не будет грешить.

Андрей Десницкий: Вот, отец Феодорит, я насчет этого кефира. Меня всегда очень удивляет, когда начинается Великий пост и, допустим, в кафе, в центре города появляется вариант: скоромное меню – 300 рублей, и постный бизнес-ланч – 400. Потому что сложнее приготовить, потому что авокадо вместо куриной грудки. Я не уверен, что это про пост, это про что-то другое, мне кажется.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Вы понимаете, человек может для себя выбрать, он может съесть куриную грудку, если для него это возможно. Я как-то раз съел в самолете куриную грудку в пост. Меня чуть не вывернуло потом, простите, нехорошо на камеру такие вещи говорить. Просто я летел в самолете, там была грудка, ну что, я путешествующий, вообще курица – не птица, съем. Как же мне было потом плохо. Не от курицы плохо, от нарушения поста.

Просто нутром почувствовал, что нельзя нарушать посты. Но для кого-то, может быть, можно, для кого-то это действительно вопрос. Опять же, 300-400 рублей, наверное, разница не настолько велика. Наверное, это не смертельно. Если ты хочешь соблюдать пост, можно тот же бутерброд с авокадо сделать дома, это будет дешевле, а в кафе попить чаю. Можно ведь и так, можно найти варианты, если ты хочешь это сделать.

7. Почему священники настаивают на обязательной исповеди перед причастием?

Андрей Десницкий: Представьте себе типичного священника, который родился, скорее всего, в атеистической семье. Сейчас есть и молодые, родившиеся в семьях, воцерковленных в ранние 90-е. Однако в подавляющем большинстве случаев – это бывший пионер, комсомолец, который принял веру, который свою традицию вычитал из книг, который либо за типикон брался, либо за Шмелева «Лето Господне», либо за что-то еще.

И вот его традиционность – это традиционность реконструктора. Извините, что я употребляю такое резкое слово. Кто реконструирует средневековые баталии, кто эльфов и гномов, а кто святую православную Русь образца XIX века. Степень достоверности одна и та же. Это наши представления, вычитанные из книг, чисто умозрительные, как нам надо быть хоббитом, как нам надо быть английским лучником Робин Гудом или православным XIX века.

И вот они очень серьезно подходят к своим реконструкциям, они за них готовы драться. Мне кажется, что эта история про обязательность исповеди, как раз из серии «Давайте реконструируем Россию XIX века, давайте введем строгие правила». Похоже на стрельбище Робин Гуда, где на входе стоит человек и не пускает людей в современной одежде, только в английской средневековой.

Вот так у нас люди, очень серьезно относящиеся к этой вымышленной традиционности, начинают придумывать что-то свое. Я не имею в виду никого лично.

И у нас, у русских, есть еще национальная черта, что если коммунизм, то у нас такой коммунизм, от которого бы Маркс зарыдал. А если у нас православие, то такое православие, что Серафим Роуз отдыхает.

Я помню, как, история тоже реальная, выходит священник с Чашей и кто-то хочет причаститься, с его точки зрения недостойный. И священник кричит: «Мою плоть ешьте, меня грызите, Тело Господа моего не дам!» Вроде пламенная вера, а у меня возникает вопрос: «Дорогой, а кто тебе сказал, что ты даешь им это Тело, что от тебя зависит, дать или не дать?»

Фото: www.simbeparhia.ru

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Я чуть постарше вас, на 5 лет, а воцерковлялись мы с вами приблизительно в одно и то же время. Я с самого первого дня прихожанин Иерусалимского подворья храма Воскресения Словущего на Арбате, Филипповского, который никогда не закрывался и стоит с XVII века. А до этого там был другой храм, который поставил митрополит Филипп, наш святой.

Там не было обновленцев и служили старые священники: отец Василий Серебрянников, московский старец отец Владимир Фролов, тоже старенький священник, бывший моим первым духовным отцом. И как-то я усвоил эту традицию – что исповедоваться надо. Хотя там не было никаких реконструкторов, ни исторических, ни внеисторических, это был нормальный, традиционный московский храм.

Потом, когда там восстановилось Иерусалимское подворье, был совершенно чудесный настоятель отец Феофилакт, он сейчас архиепископ Иорданский в Вифлееме. Он был греком, хорошо говорил по-русски, сам исповедовал. Поэтому к исповеди у меня отношение сформировалось уважительное, скажем так.

Вопрос не в том, что священник является стражем при Чаше. Вопрос в том, насколько человек сам готов причащаться без исповеди, насколько человек понимает вот это «страшных Христовых тайн». Почему они страшные? Потому что страшно прикоснуться к Богу Живому. Вот Бог – и ты, человек, ты к Нему прикасаешься, ты с Ним соединяешься, так как же ты можешь идти к Богу, не попытавшись хотя бы очиститься.

8. Стоит ли просить у священника совета на исповеди?

Андрей Десницкий: Иногда, действительно, совет священника – это хорошо и полезно, но нет у него часа из недели в неделю, чтобы выслушивать весь тот бред, который ты ему несешь. Чтобы с тобой ругаться и мириться, чтобы тебе давать какие-то советы совершенно внешние, у него нет и не может быть этого времени.

А человек приходит и ждет, что за 20-30 секунд, хорошо, за 5 минут он получит некий совет. Я про мирян говорю, про всех, кто приходит на исповедь. Мы потому так держимся за эту форму, что хоть священник нас любит, хоть он, по крайней мере по должности, проявляет какое-то сочувствие, внимание, хоть ему мы можем рассказать. Никому не можем, а ему можем. А это не то, что должно быть на исповеди, на мой взгляд.

Конечно, хорошо, когда это есть, но это отношения крайне-крайне редкие, не знаю, у монахов – не у монахов. Это не норма, и не нужно ее искать. Если есть потребность найти человека, который вас слушает, не осуждает и помогает вам с этим разобраться, извините, это психотерапевт. Его тоже найти очень сложно, кстати.

Уинстон Черчилль, мне кажется, что это был он, сказал, что Россия удивительная страна, в которой все, что не запрещено, то обязательно.

Мне кажется, нам пора отходить от этого: либо так, либо никак. Есть разные люди, разные потребности, разные ритмы жизни, в том числе духовной. Мне кажется, что надо просто нам принять, что единых рецептов здесь нет и быть не может.

Фото: optina.ru

9. Как готовиться к исповеди?

Андрей Десницкий: Я согласен с тем, кто говорит, что наилучшая подготовка к исповеди – это жизнь христианина. В эту жизнь, естественно, входят и должны входить пост, и молитва, и все остальное.

Но когда причастие становится каким-то особым событием, к которому готовятся путем определенных процедур, очень легко упустить эту простую мысль: если ты живешь, как христианин, то ты причащаешься. Если ты не живешь, то любые способы что-то сделать и стать достойным причастия – они просто не работают.

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков): Здесь я согласен, что, конечно, главное – это христианская жизнь. А христианская жизнь включает в себя, в частности, и покаяние. А специально готовиться к исповеди… ну как можно готовиться специально. У каждого человека есть свои способы. Кому-то, может быть, полезно записывать свои грехи. Кому-то, наоборот, неполезно. Кому-то, может быть, полезно читать перед исповедью, именно перед исповедью, три канона. Кому-то, может быть, это и не надо, потому что у него настолько сильное покаянное чувство, что ему не нужны никакие каноны, ему не нужны никакие формальности, он просто приходит и исповедует.

Важно, чтобы человек хотел встретиться с Богом, чтобы человек шел к Богу, а как он это технически делает… Церковь установила таинства именно для того, чтобы человек мог обожиться, а у каждого техника своя.

Источник: http://zakobyakino.ru/2018/03/03/nuzhno-li-ispovedovatsya-chasto-i-rassmatrivat-grexi-pod-mikroskopom-ieromonax-feodorit-senchukov-andrej-desnickij/

Батюшку вызывали?

Коренной москвич иеромонах Феодорит (Сеньчуков) свыше трех десятков лет работает врачом-реаниматологом на 1-й подстанции столичной скорой помощи. Постриг он принял девять лет назад после смерти жены. На вопрос, почему ушел в монахи, отвечает: «А какие еще варианты могут быть у верующего человека, потерявшего супруга?»

На скорой работают разносторонние люди

– Врач-реаниматолог – специальность крайне серьезная. Вы с детства мечтали стать медиком?

– Не совсем. Класса до десятого колебался между медициной и филологией. Но в итоге решил, что тягу к языку можно реализовывать и другим способом, и поступил во Второй московский мединститут. Думаю, никогда не стал бы монахом, если бы не кончина супруги. Но в этой ситуации других вариантов я не видел.

– Как вам удается совмещать эти два служения?

– Священноначалие благо­сло­вило жить не в монастыре. В свободные от дежурств на скорой дни ­участвую в богослужениях. С принятием монашества моя жизнь изменилась, наверное, лишь в том плане, что появилось иноческое правило, стала строже дисциплина.

– Как на подстанции относятся к тому, что на дежурство с ними заступает монах?

– Нормально. Врачи – разносторонние люди, и у нас на подстанции мно­го интересных личностей: художник, журналист, поэт…

– Среди коллег-медиков священнослужителей много?

– Не очень. Есть один диакон, тоже реаниматолог, – только не на скорой, а в больнице.

Врачую по благословению

– Бывают ли неверующие врачи?

– Попадаются. Но среди реаниматологов неверующих не встречал. Не все они, правда, веруют определенно, но ни один реаниматолог не сомневается в существовании потусторонней жизни. Поговорите с любым сотрудником отделения реанимации, и вы услышите много разных баек про то, как души умерших по ночам приходят на место своей смерти, как кто-то что-то двигает или что-то звенит в шкафах, как в детской реанимации шлепают по коридорам босые ноги, а все дети при этом спят…

– Сейчас обсуждается опубликованный Межсоборным присутствием документ, существенно ограничивающий для клириков возможность заниматься, в частности, медицинской деятельностью…

– С одной стороны, я очень надеюсь, что его не примут, так как многие против. С другой стороны, даже в этом проекте прописано, что решение в каждом конкретном случае остается за правящим архиереем. Так что при наличии благословения и соответствующего письменного разрешения работать будет можно. Но ведь и сейчас любой священник, если он где-то еще постоянно занят, должен на эту ­деятельность испросить архипастырского благословения. Иначе это технически будет проблематично, за редким исключением (например, если ты фрилансер). Если же на ­работу ходишь регулярно, в любом случае обязан свою деятельность легализовать. Так что в этом документе не вижу смысла. Лично у меня и сейчас такое разрешение от архиерея имеется. Там указано, что мне благословляется и предписывается заниматься врачебной деятельностью.

– Одним из аргументов за запрет совмещения врачебной деятельности со священством называют риск быть обвиненным в смерти человека. Реаниматологу нередко приходится сталкиваться со смертью…

– Ну, здесь нашему брату нужно думать не о том, что человек может умереть, а о том, что делать, чтобы он не умер. А вообще я считаю, что моя работа есть служение Господу: «Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, и от Вышнего – врачевание, и от царя получает он дар» (Сир. 38, 1–2). А что касается самой реаниматологии, то это вообще инструмент Промысла Божиего. Ведь мы даем человеку время на последнее покаяние. Только пока человек живой, он может покаяться!

Смертельный укольчик?

– Вам часто приходится сталкиваться с очень тяжелыми больными. Скажите, где человеку найти силы бороться с недугом?

– Единственное, что может помочь – вера, упование на Господа. Я это знаю по себе, так как сам, к сожалению, человек не очень здоровый. Последние годы каждую зиму сам попадаю в реанимацию. Для меня обстановка, конечно, знакомая, но все равно не очень приятно. Есть вещи, которые физически перенести тяжело – боль, удушье. Даже самый сильный человек от этого будет страдать и мучиться. Если тебе суждено умереть, нужно молиться, чтобы смерть была как можно более легкой, если выжить – то с надеждой. Если ты ни во что не веришь, то зачем тогда жить вообще?

– Действительно, многие говорят: мне так тяжело, не хочу мучиться больше, лучше бы меня не стало.

– Бывает, приезжаешь к пациенту, а он говорит: «Доктор, я так умереть хочу! Сделайте мне укол». Я никогда не отказываю: «Ну что ж, сейчас сделаем». И тут же слышу в ­ответ: «Не сейчас, я еще не готов». Больному нужно человеческое отношение со стороны близких. Тогда он не станет просить об эвтаназии, а будет просто радоваться тому, что живет.

– Совмещать работу на скорой с монашеством, наверное, еще тяжелее из-за многодневных постов?

– Насколько строго поститься, зависит от каждого человека. Я пощусь так же, как и постился всегда, насколько это позволяет состояние моего здоровья. Я не могу поститься по Типикону и есть один раз в день. Впрочем, сейчас, как мне кажется, ни в одном монастыре такого строгого устава нет…

С точки зрения диабетика

– То есть, с точки зрения медицины, к своему здоровью прислушиваться нужно?

– Нужно, но нельзя недугами оправдывать поблажки. Ведь пост существует не просто так. Он для того, чтобы отключиться от мирской жизни и перейти на духовное, горнее. У меня диабет, сейчас довольно тяжелый. У жены тоже было это заболевание, поэтому посты мы соблюдали очень условно. Когда супруга умерла, на одной из исповедей я рассказал священнику, что слабо соблюдаю пост из-за своей болезни. А он мне говорит: «Знаешь, у меня тоже диабет. Я стал поститься по Типикону, и все прошло». После этих слов рыба в рот просто не полезла. Я стал строго поститься и пять лет прожил без лекарств. Но потом болезнь взяла свое, и сейчас у меня довольно большие дозы инсулина. При всем при этом посты я соблюдаю довольно строго.

– Какой совет вы дали бы тем, кто интересуется, как правильно поститься?

– Постись как можешь. Типикон тебе в образец, а дальше нужно для себя избрать схему. Не так, что сегодня я великий постник, ничего не ем, зато завтра наплевал на все, потому что путешествую. Если постишься с маслом – рыбу не вкушай. Если постишься с рыбой, забудь про поблажки с молочной продукцией, и так далее. Но в любом случае из всего этого нельзя устраивать пищевой разврат.

– Вы сказали, что врачи – очень разносторонние люди. А у вас есть хобби?

– У меня есть кошки. И был даже один ученый кот, который любил читать богословскую и философскую литературу. Перелистывал носом страницы, читал и очень злился, если у него пытались отобрать книгу. Другими книгами не интересовался в принципе! А еще он люто ненавидел язычников. Он их безошибочно определял среди друзей дочери, когда они к нам приходили в гости. Как только видел такого, бросался на него. А потом, когда эти ребята завязали с язычеством, он с ними очень подружился. Всякое дыхание да хвалит Господа!

Источник: https://pravoslavie.ru/105208.html

Рубрики: Записи

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *