Религия против духовности

Почти все говорили, что верят в бога или силу выше себя. Некоторые люди утверждают, что принадлежат к определенной религии, тогда как другие говорят, что они только духовные. Очевидно, что понятия религии и духовности коренным образом переплетаются. Между ними существуют различия, хотя эти различия различаются в зависимости от того, с кем вы говорите.

Основное, рабочее определение Религия «- это изобретение человека, которое сосредотачивается на конкретных ритуалах и множестве историй, которые описывают базовый моральный кодекс и систему убеждений. Религии часто, но не обязательно, имеют иерархию посвященных, с теми, кто дальше во внутренний круг, ведущий ритуалы для всего населения Духовность «относится к духу или сущностной сущности человечества. Люди, которые говорят, что они духовны, работают над тем, чтобы расти и улучшать эту внутреннюю силу. Религиозные люди также являются духовными людьми, но духовные люди не обязательно должны быть религиозными. Они могут работать, чтобы достичь повышенной духовности с помощью альтернативных методов.

Просмотр аутсайдера Религия «для постороннего, определяющей характеристикой религии были бы ее ритуалы. Каждая религия спрашивает некоторые вещи своих последователей. Возможно, он молится в определенное время или день или неделю. Он может есть или воздерживаться от определенных продуктов. Это может быть изучение из определенного текста или изучение определенных песен или песнопений. Духовность «немного сложнее распознать. Сегодня, с возникновением философии Нового века, многие люди пытаются достичь высшего духовного состояния посредством медитации, воспевания, молитвы или созерцания. Эти практики также относятся к определенным религиям.

От социолога Религия «- это социальная сила единства внутри группы. Религия часто упоминается как сообщество верующих. Он стремится к единообразию мысли и действий в своих членах. В то же время он предоставляет этим членам сообщество для духовной и физической поддержки. У большинства религий есть благотворительное оружие, которое распределяет еду и одежду нуждающимся прихожанам. Духовность «- это индивидуальное явление. Деисты Просвещения могут быть первой большой группой, которая описала себя как духовную, но не религиозную. Поскольку светское общество стало более благосклонным благодаря национальному единству и социальным программам, потребность в принадлежности к религиозной группе уменьшилась. Многие люди предпочитают более индивидуальный подход.

Резюме: 1. Религия и духовность относятся к желанию человека обрести внутренний мир или Бога, независимо от терминологии, которую они используют. 2. Религия использует литературу и ритуалы в своем поклонении, тогда как духовность использует персонализированную молитву и медитацию. 3. Для постороннего, религия может показаться все об ритуале, в то время как духовность избегает всего, что может стать бессмысленным посредством повторения. 4. Ритуалы религии предназначены для того, чтобы способствовать общению верующих, которые обеспечивают духовную и физическую помощь этим членам, в то время как люди, считающие себя духовными, обычно оставляются на произвол судьбы.

Источник: https://ru.esdifferent.com/difference-between-religion-and-spirituality

Может ли атеист быть духовным человеком?

Большинство людей считают, что духовность это сопутствующий элемент религии. И соответственно: атеизм и бездуховность — близнецы братья. Атеист, с точки зрения церковников – это человек, по определению аморальный и бездуховный. Так ли это на самом деле? Если вдумчиво разобраться, то можно заметить, что понятия: религиозность и духовность имеют немало различий, зачастую принципиальных.

Давайте посмотрим на основные характеристики религии.

  • Религия окончательно сформирована и способна ответить на любой вопрос.
  • Религия — это вера в Высшее Начало, причем каждая религия поклоняется своему, «истинному» Владыке.
  • Религиозные проповедники редко задумываются о других верах и отговаривают прихожан от изучения доктрин своего религиозного «соперника», признавая их абсолютно ложными и неправильными.
  • Религия – это власть и одним из основных инструментов повиновения у религии, как и у любой власти, является запугивание и угрозы: посмертными муками, несчастьями в земной жизни и тд.
  • Смысл большинства религий — земной труд, который подарит некие блага после смерти.
  • Религия — это бизнес и еще один ее неизменный признак – извлечение материальной прибыли из своей деятельности.

Теперь давайте рассмотрим основные черты духовности, с точки хрения современного, светского человека.

  • Духовный человек стремится познать Истину, изучая разные философии и религии сопоставляя их с научными данными. Таким образом, он анализирует, в чем причина популярности той или иной религии, что общее, а что совершенно противоположное. Такой подход позволяет найти зерна истины, перенять ценный опыт из разных философских систем и духовных практик.
  • Смысл духовности — свобода, счастье, интересная и насыщенная жизнь — здесь и сейчас.
  • Духовный человек помнит о законах природы, принимает решение в соответствии с законом причины и следствия, и понимает, что результат любого (доброго или злого) поступка будет его ожидать уже при жизни.
  • Духовные люди предпочитают идти по собственному пути, прокладывать тропинки к Истине в одиночку.
  • Светская духовность – естественная реакция разумного человека на религиозные догмы.
  • Подлинно духовный человек не стремится кого-либо использовать в своих личных интересах.

Не являются представители светской духовности менее этичными и менее нравственными по сравнению с религиозными людьми?

Это зависит не от философии, а от самого человека.

Вот лишь один пример:

«Есть заслуживающее доверия высказывание, которое достойно полного одобрения: Иисус Христос пришел в мир для того, чтобы спасти грешников… Но по этой самой причине мне было даровано прощение… Иисус Христос может демонстрировать Свое бесконечное терпение в качестве примера для тех, кто смог бы поверить в него и получить вечную жизнь. Быть славе и почету всегда и навсегда властителю вечному, бессмертному, невидимому, единственному — Богу».

Эта цитата является частью заявления, сделанного в суде 17 февраля 1992 года Джеффри Дамером, знаменитым людоедом и серийным убийцей (шт. Милуоки, Висконсин).

Мотивация духовного человека определяется не страхом перед «загробным воздаянием», а ощущением сострадания к людям. Решение стать совершенной личностью ради счастья всех людей – вот, что находится в основании мотивации подлинно духовного человека, и определяет его реальное поведение.

Задача светской духовности становление человека хозяином своей жизни – то есть самостоятельно мыслящего, понимающего механизмы своей психики, осознанно и ответственно действующего человека.

Светская духовность — это самостоятельная духовная практика, которая постоянно подвергается критическому рассмотрению в свете современной науки, и которая развивается вместе растущей мудростью самого практикующего.

Может ли атеист быть духовным человеком?

Я могу ответить на это утвердительно – да. Духовная жизнь не является изобретением религии и ее авторской собственностью. Духовная жизнь была известна людям еще в доклассовый и соответственно в дорелигиозный период его истории. С исчезновением классового общества, исчезнут и государственные и религиозные институты. Но, духовность останется.

Светская духовность, не является чем-то совершенно новым. Среди известных представителей светской духовности есть имена Бенедикта Спинозы, Иогана Гете, Рудольфа Штайнера и Альберта Эйнштейна. Среди современных, наиболее известных популяризаторов светской духовности можно отметить Экхарта Толле и Кена Уилбера.

Духовность отличается от религиозности тем, что источником последней является внешний мир в виде предписаний и традиций, тогда как источником духовности является внутренний опыт человека.

Иван Наговицын.

Председатель «Движения Духовного Освобождения».

Источник: http://xn--80aaollp3age.xn--p1ai/articles/duhovnost_i_religiya_suwestvuet_li_otlichie/

Понятия духовности, христианства, культуры

Нашла замечательную статью. Может, кому что то станет более понятно.

Прежде чем говорить о духовной жизни, нужно прояснить понятие «духовность». Сегодня мы много слышим о духовности. О ней говорят люди самых разных профессий и мировоззрений, разного жизненного опыта, вкладывая в это понятие самое разное содержание. В православном, христианском понимании духовность прежде всего связана с понятием о Святом Духе. Духовность — это способность жить так, чтобы вся жизнь была пронизана присутствием Святого Духа, чтобы Святой Дух действовал в человеке. Таким образом, духовность — это прежде всего религиозное понятие. Вне религии этот термин лишен смысла.

Те, кто постарше, хорошо помнят, как в советское время в школах и вузах нас учили, что человек — это обезьяна, достигшая известной стадии интеллектуального развития, что человек — прежде всего существо материальное, живущее в материальном мире. Все, что при таком подходе вкладывалось в понятие духовности, было лишено религиозной сердцевины. Под духовностью понималась интеллектуальная деятельность, приобщенность человека к культуре, но не более.

Понятие культуры тоже требует объяснения. Слово «культура» произошло от латинского «культ» — «богослужение». По своим корням вся человеческая культура имеет религиозное происхождение. В древнем мире не было иной культуры, кроме той, что была непосредственно связана с религией. Из чего родилась музыка? Из богослужебного пения, из желания людей воспевать Бога. С чего началось изобразительное искусство? С того, что люди пытались изобразить в линиях и красках свой религиозный опыт. Можно проследить истоки любого культурного явления, любого вида искусства. И окажется, что все они — в религиозных верованиях, в религиозном культе.

С момента, когда культура отделилась от религии, приобрела самостоятельное бытие, а произошло это не так уж давно — на Западе в эпоху Возрождения, а у нас, в России еще позже, — и появилась так называемая светская культура. Всякая светская культура, в той или иной степени либо противопоставляет себя чему-то божественному и религиозному, либо подменяет собой нечто божественное и религиозное, либо постепенно, мучительно ищет те корни, от которых она когда-то оторвалась. Иными словами, культура не может быть нейтральной по отношению к религии. Она может быть религиозной, причем здесь имеется в виду не только чисто религиозную, но и светскую культуру, которая пытается нащупать свой путь к Богу. Она может быть и антирелигиозной, в том смысле, что воинственно противопоставит себя религии, как это было с советской культурой. Но культура может быть антирелигиозной и в том смысле, в каком приставка «анти» употребляется в греческом языке, «вместо». Тогда эта культура, или, скорее, антикультура — попытка подменить собою религиозное содержание жизни.

И еще одно предварительное замечание — о смысле понятия «христианство». Казалось бы, здесь нет вопроса, мы все знаем, что такое христианство. И вместе с тем, если нас спросят, в чем сущность христианства, чем христианство отличается от других религий, зачем нужно христианство, то я думаю, не все сумеют правильно ответить. И это потому, что в понятие «христианство» тоже часто вкладывается совершенно разное содержание.

Христианство — одна из мировых религий, но этим далеко не исчерпывается его суть. Если мы посмотрим на отдельные составляющие христианства, то увидим, что многие из них имеются и в других религиях. Например, вера в единого Бога разделяется христианами, иудеями, мусульманами — представителями монотеистических религий. Христианская нравственность тоже не является чем-то уникальным: в чем-то она близка иудейской, ветхозаветной нравственности; много общего у нее с исламским нравственным учением. На уровне аскетической и молитвенной практики у христианства тоже немало общего с другими религиями. Посмотрите, как молятся христиане в храме и мусульмане в мечети. Они произносят похожие слова в молитвах, используют похожие жесты. Одним словом, ни на одном из перечисленных уровней мы не найдем кардинальных отличий христианства от других религий.

Уникальность же христианства заключается в том, что это религия Бога Воплотившегося — Бога, ставшего Человеком. Именно живая Личность Христа стоит в центре христианкой религии. Я подчеркиваю: не нравственное учение Христа, не те или иные аспекты духовной жизни, молитвенной, или аскетической практики, а именно живая Личность Христа есть центр и сущность христианства. Вся жизнь Церкви, вся духовная жизнь христианина, все, что мы называем духовностью в христианском понимании, — все это ориентировано на Христа и обусловлено стремлением к личному общению с Ним.

Уникальность христианства еще и в том, что то непреодолимое расстояние, которое существует между Богом и человеком и которое человек не может преодолеть собственными силами, уже преодолено Самим Богом — Богом, Который для того, чтобы мы могли узнать о Нем, полюбить Его, поверить в Него, для того, чтобы искупить нас от греха и зла, смерти и ада, стал Человеком, то есть одним из нас. Как говорили Отцы Церкви, Бог, оставшись единосущным Отцу по Божеству, стал единосущным нам по человечеству. Оставаясь всецело Богом, не утратив ничего из Своих божественных свойств, Он стал Человеком, добровольно принял на себя человеческую природу. Он остался тем, чем был, и воспринял на Себя то, чем не был. В результате человеческая природа настолько тесно и неразрывно слилась в лице Христа с Божеством, что всякое проявление этой человеческой природы было пронизано божественным присутствием. Иными словами, в лице Христа мы встречаем Человека, у Которого всякое Его человеческое проявление неразрывно связано с Божеством: Бог присутствует во всем, что делает, что думает и что говорит Христос-Человек.

Для христиан Христос — живой идеал, тот пример, которому мы должны во всем подражать. Не случайно в Православной Церкви почитают святых. Их почитают не потому, что они какие-то особые существа, созданные из другой материи. Это такие же люди, как мы с вами. Но это люди, которые прошли гораздо дальше, чем мы, по пути уподобления Христу. Они приобрели Бога внутрь себя, настолько естественно и неразлучно соединились и слились с Ним, что Бог чувствует Себя в каждом из святых как в собственном доме, и святые становятся как бы инструментами в Его руках, потому что Бог через них действует на других людей.

Каждый, кто становится христианином, вступает на путь, ведущий ко Христу. И у каждого своя дорога, своя тропа. Каждый человек подходит к цели со своей стороны. И чем ближе человек ко Христу, тем полнее он воспринимает Бога и тем более способен вместить в себя Бога. А приняв Бога внутрь себя, он может передавать знание о Боге и опыт присутствия Бога другим людям. (http://www.ubrus.org/newspaper-spas-article/?id=73 )

Источник: https://myslo.ru/club/blog/ugolok-pravoslaviya/fov16huefEWufvKaCwY9FA

Слово «христианство» имеет в своем корне слово «Христос». Но что это значит? Это значит, что центром христианства является Бог — Господь наш Иисус Христос, Второе Лицо Святой Троицы. Пресвятая Троица — это один и единый Бог, а не три Бога, без каких-либо «сотоварищей». Сам Бог проявил (пришел) Себя на земле, дабы воспринять на себя все естество человеческое, все наше повреждение, все искажение, которое постигло Адама, а затем всех его потомков в силу отпадения от Бога. Поэтому Иисус Христос реально соединил в Себе истинного Бога и истинного человека. А это исключительно важно для нашего подлинного спасения.

Первоначально христианство не было разделено на конфессии. Но с самого начала оно решительно и бескомпромиссно стало освобождаться от любых искажений веры и духа, появлявшихся в виде расколов и ересей. Поэтому от него всегда быстро отпадали возникавшие различные ложные течения (засохшие ветви). В 1054 году произошло отделение Римо-католической церкви от Вселенской Церкви. Основные причины этого раскола заключаются в стремление римских первосвященников к абсолютной власти и в догматических уклонениях от чистоты вероучения Церкви. Среди них важнейшим является изменение Никео-Цареградского Символа веры вставкой филиокве (исхождение Святого Духа не только от Отца, но и от Сына). Этим грубо нарушается богословие о Святой Троице, что является особой формой богохульства. Соблазн филиокве состоит, прежде всего, в том, что таким образом искажается догмат Святой Троицы, появляются некий намек на двоицу: Святой Дух теряет свое самостоятельное значение как ипостась (личность) и становится зависимым, подчиненным Отцу и Сыну. Сохранить ипостасное различение Лиц Святой Троицы возможно только в пределах православного богословия, которое укрепляет это различение двумя особыми способами происхождения — рождением Сына и ничем не умаленным по сравнению с Ним исхождением Святого Духа.

Еще одно отличие католического вероучения заключается в том, что согласно ему не столько человек изменяет свое отношение к Богу после первородного греха, сколько Бог изменяет Свое отношение к нему. По православному вероучению не Бог отдаляется от человека, но именно человек уходит по стопам блудного сына на страну далече, не Бог полагает ветхозаветную вражду между Собою и родом человеческим, а именно человек отвергает неизменную любовь Божию. По словам свт. Иоанна Златоуста: «Не Бог враждует против нас, но мы — против Него. Бог никогда не враждует». В католичестве же развился некий образ ветхозаветного Бога-Судии, враждующего на человека за его грех.

Этот искаженный образ гневающегося Бога неизбежно изменил отношение к нему человека, он вызывал в его душе страх вместо желания уподобиться Ему. Человек пытался смягчить гнев Божий, умилостивить Его непреложную справедливость удовлетворением за грехи. Получается, что только своими добрыми делами он может снискать благоволение Божие, мерой добрых дел человек деятельно участвует в собственном спасении. Отсюда появляется такое явление как индульгенция, то есть прощение грехов или уменьшение наказания за них за счет заслуг Спасителя и добрых дел Божией Матери и святых, которые у них наличествуют с избытком, так что они могут «поделиться» ими с обычными людьми.

Здесь необходимо пояснить, что такое «грех». Грех — это особая форма духовной болезни, когда человек по своей воле отпадает от источника жизни — Бога. Происходит такое отпадение из-за нарушения заповедей Божиих, то есть добровольного совершения человеком того или иного зла. Последствия такого поступка ложатся на совершившего его человека.

Индульгенции даются живым людям и освобождают их от обязанности приносить удовлетворения и исполнять за известные грехи епитимии; индульгенции даются и умершим, и им сокращается срок мучения в чистилище. (По католическому вероучению чистилище — это место между раем и адом, где находятся души умерших, не успевших на земле принести Богу удовлетворение за грехи. Здесь, в зависимости от важности и количества грехов, души умерших терпят разнообразные муки и этими мучениями платят за совершённые на земле, но еще не оплаченные грехи.)

Индульгенции по снисхождению папы, могут быть розданы даром или за какие-нибудь благочестивые подвиги — путешествие к святым местам, за полезные общественные мероприятия, за какие-нибудь заслуги и пожертвования в пользу папы. Доходность индульгенций приводила к их развитию и к изысканию новых поводов к их дарованию. Не без влияния финансового мотива разрабатывалась и сама теория индульгенций — откровенно денежными интересами руководствовались их проповедники.

В противоположность католицизму православие всецело устремлено на исцеление души, а не на заработок блаженства и рая или юридическое прощение. Преподобный Симеон Новый Богослов указывает: «Тщательное исполнение заповедей Христовых научает человека (т.е. открывает человеку) его немощи». Обратим внимание, что подчеркивается преподобным Симеоном: исполнение заповедей делает человека не чудотворцем, пророком, учителем, не достойным всяких наград, даров, сверхъестественных сил (а это является главнейшим следствием «исполнения» заповедей во всех иных религиях и даже его целью), а ведет человека совсем к иному — к тому, чтобы человек увидел глубочайшую поврежденность человеческого существа, ради исцеления которого воплотился Бог Слово. Без познания этого человек в принципе не способен ни к правильной духовной жизни, ни к принятию Христа Спасителя.

Православное понимание спасения исходит из идеи Бога, Который неизмеримо превосходит в Своем добре человеческие понятия о неизбежном воздаянии и не требует удовлетворения за грех.
Источником наказания за содеянные прегрешения является следствие губительного соприкосновения со злом, которому человек подвергает себя в греховном отпадении от Бога. В Православии человеку открывается его реальное состояние — состояние глубочайшего повреждения и падения. Только в сознании этой немощи у человека возникает духовная сила, через познание себя в человека входит Господь, и тогда действительно человек приобретает эту силу: «Если и небо упадет на меня, не содрогнется душа моя», — говорил авва Агафон. А что же обетовано человеку? Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Бог обещает ввести нас не в рай, а в самое небо, и не Царство райское возвещает, а Царство Небесное». Преподобный Макарий Египетский пишет: «Венцы и диадемы, которые получат христиане, не суть создания». Не что-то тварное получает обновленный человек, он получает Самого Бога! Обожение — так именуется наш идеал. Оно есть теснейшее единение человека с Богом, есть полнота раскрытия человеческой личности, есть то состояние человека, когда он становится поистине сыном Божиим, Богом по благодати. Какая колоссальная разница между православием и другими религиями!

Понимание спасения как удовлетворения делами добра за грехи искажает взаимоотношения Бога и человека, ибо оно исходит из стремления к взаимной выгоде. Бог и человек вступают в своего рода сделку, лишенную нравственного отношения друг к другу.

В Римо-католической церкви существует также догмат о непорочном зачатии Девы Марии. В основе этого догмата лежит представление о том, что, по словам В.Н Лосского “для того, чтобы воплотиться и стать “совершенным человеком” Божественное Слово нуждалось в совершенной природе, не зараженной грехом”. Для этого необходимо было присвоить Матери Господа нашего непричастность наследуемому нами первородному греху. Поэтому догмат о непорочном зачатии устанавливает, что, несмотря на естественный образ своего рождения, Пресвятая Дева по особому благодатному дару свыше уже от утробы матери пребывала в совершенном и безгрешном состоянии. Прежде всего, непорочное зачатие разрывает природную связь Девы Марии с родом человеческим и, кроме того, прямо противоречит Священному Преданию Православной Церкви, которое свидетельствует о смерти Пресвятой Девы, и освятило это событие в празднике Успения. Так как смерть есть прямое следствие первородного греха, ибо “одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть” (Рим.5:12), то кончина Пресвятой Богородицы свидетельствует о Ее причастности первородному греху.

Римская церковь, как и Православная, сохранила все семь таинств, но почти в каждом из них появились изменения, развившиеся, как правило, уже после разделения Церквей.

Протестантские исповедания отделились от Римо-католичества в XV веке в ходе Реформации. Это отделение привело к потере протестантскими исповеданиями основных признаков церковности, и, с православной точки зрения, ни одно из них не может считаться Церковью и их таинства не имеют благодатной силы. Духовное воздействие подменено у них эмоциональными, чувственными и рациональными переживаниями. Протестантизм сам очень скоро разделился на отдельные ветви, каждая из которых отражает исторические особенности развития Реформации в странах средневековой Европы. Понимание спасения в католическом вероучении, при котором человек удовлетворял справедливость Божию своими добрыми делами, было, по мысли Лютера, величайшим кощунством, ибо вместо Господа человек полагал спасение в своем собственном усилии и умалял заслугу Искупителя. Реформация всей силой ополчилась на это учение и единственным условием спасения утвердила веру, обращенную непосредственно ко Христу. Обрядоверию католичества Лютер со свойственной ему категоричностью противопоставил веру — как предельное выражение глубинного расположения человеческой души. При этом обряды протестантов превратились в некое подобие театральных спектаклей — простых, удобных и внешне понятных. Таким образом, не нужно прилагать никаких духовных и физических усилий к достижению Царствия Небесного, достаточно только поверить, — и человек оказывается автоматически спасен.

А теперь поговорим об иудаизме. Вера, которую исповедуют современные евреи, является не той, которая была дана израильтянам через Моисея и пророков, и которую исповедовали они до пришествия Мессии, но той, какую они сами измыслили, уклонившись от истинного духа Моисея и Пророков, и которой держатся ныне уже по пришествии обетованного Мессии, ими непризнанного. Вероучение Ветхого Завета есть истинно богооткровенное и является подготовительной ступенью к христианству, а ново-иудейская является плодом человеческих измышлений (так называемый раввинистический иудаизм).

Эта новая вера изложена в Талмуде. В ней, наряду с истинами, заимствованными из Библии, столько странностей, нелепостей, противоречий, что становится невероятным, как могли люди выдумать подобные вещи, и как могут другие признавать столь уродливые понятия за истины священные и неопровержимые, не отказавшись от здравого смысла.

Основной закон об отношении человека к ближним в иудаизме таков: “всякое добро, которое закон Моисеев предписывает, и всякое зло, которое он воспрещает делать ближнему, брату, товарищу, должно, объясняет Талмуд, понимать только в отношении к Иудеям” (Талмуд. Тракт. Бава-Меция). При этом все прочие народы называются нечистыми и богопротивными, с которыми евреи не только не должны вступать ни в какие родственные связи, но и могут нарушать клятвы, даваемые иноверцу, обманывать его, притеснять, преследовать и даже умерщвлять за его разноверие, и что вообще все эти иноверные народы по пришествии Мессии или истребятся совершенно, или будут порабощены иудеям, так что самые цари иноверные сделаются слугами для последнего из чад Израиля (Мозез Мендельсон).

Вследствие этого иудеи исключительно преданы своим обрядам, так что, по выражению одного собственного их ученого, для иудеев вера не существует, а существует только закон (т.е. обряды), так как в Талмуде проповедуется, что как грех первородный, так и вообще все грехи могут быть изглажены и уничтожены через строгое исполнение всех предписаний обрядового закона.

В противоположность иудейским взглядам, основным положением христианства является учение о Воскресении, через которые все человечество, любой человек, наконец, получили возможность нового рождения, возможность возрождения, восстановления того падшего образа Божия, носителями которого мы являемся. Цель жизни православного христианина – Царство Небесное, где уже не будет ни болезни, пи печали, но жизнь бесконечная в общении с Богом.

В других религиях, а именно, в исламе и буддизме, основатель являлся не кем иным, как проповедником учения нового или старого или давно забытого. Поэтому во всех других религиях основатель не имеет того исключительного значения, какое имеет Господь Иисус Христос в христианстве. Там основатель — учитель, посланник Бога, возвещающий путь спасения; главное же — то учение, которое он передает от Бога. Поэтому основатель в других религиях всегда находится на втором плане по отношению к возвещаемому им учению, основываемой им религии. Религия нисколько не пострадала бы, если бы ее возвестил другой учитель или пророк. Например, буддизм спокойно мог бы существовать, если бы было доказано, что Будды никогда не было, а был другой его основатель, а ислам — если бы вместо Мухаммеда оказался кто-то другой. Это касается всех подобных религий, потому что функции их основателей заключались лишь в проповедании их учения людям.

В исламе Аллах есть источник как добра, так и зла. В мусульманских источниках об Аллахе говорится, что “он есть приносящий пользу и вред”, что иногда он “хочет добра своему рабу, а иногда желает зла для своего раба”; что “он — приносящий зло, он — дарующий блага”. Согласно Корану, Аллах издевается над теми, кто не уверовал, и усиливает их заблуждение (Коран 2: 14). Он “сбивает с пути, кого захочет, и ведет, кого хочет” (Коран 35: 9). Он “замышляет хитрость” (Коран 86: 16), ибо “Аллах — лучший из всех хитрецов” (Коран 47: 54). “Он обманывает” (Коран 4: 141). Он меняет свою волю (Коран 13: 39). По мусульманским понятиям для искупления греха суеверия человеку нужно произносить: “О Аллах! Нет добра, кроме твоего добра, и нет зла, кроме твоего зла”.

А вот существенные признаки Бога по православному вероучению: всеведение, благость, любовь, милость. В исламе любовь человека к Богу превращается в рабский страх, покорность и слепую преданность судьбе. Что касается о любви к ближним, то число ближних ограничивается только одними правоверными, т.е. мусульманами, и притом друзьями; по отношению же к иноверцам — заповедует преследовать их и убивать за несогласие принять мусульманство (сюр.47:4); по отношению к врагам и оскорбителям — позволяет мщение и даже убийство (сюр. 42:38). Кроме того — позволяется невольничество, многоженство и наложничество (сюр. 4:3; 2:224; 36:50); повелевается распространять веру мечем и насилием (сюр. 8:4; 9:13).

Итак, основное, что присуще только христианству, а не другим религиям, — это утверждение, что Бог есть любовь. Он неподвластен никаким чувствам: гневу, страданию, наказанию, мести и т.д. Эта мысль присуща всему Преданию нашей Церкви. Вот далее хотя бы три авторитетных высказывания.

Преподобный Антоний Великий: «Нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих. Бог благ и только благое творит. Вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым.

А мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога по несходству с Ним. Так что сказать: «Бог отвращается от злых» есть то же, что сказать: «Солнце скрывается от лишенных зрения».

Святитель Григорий Нисский: «Ибо что неблагочестиво почитать естество Божие подверженным какой-либо страсти удовольствия, или милости, или гнева, этого никто не будет отрицать…».
Святитель Иоанн Златоуст: «Когда ты слышишь слова «ярость» и «гнев» в отношении к Богу, то не разумей под ними ничего человеческого: это слова снисхождения. Божество чуждо всего подобного, говорится же так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых».

Все святые отцы говорят о том же, что и апостол Иаков: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» (Иак. 1, 13-14). Это — совершенно новое, уникальное в истории человечества понимание Бога. Поистине, только Откровение Божие могло дать такое учение о Боге, ибо нигде в других религиях мы не находим такого.

В буддизме цель жизни — выход из бесконечного круга сансары — колеса перевоплощений посредством достижения нирваны — некоего состояния, когда человек не реагирует на внешние раздражители и уходит в себя. Буддизм, в противоположность христианству, проповедует абсолютное неприятие мира; его идеал — полное уничтожение мира и прежде всего уничтожение личного бытия, самоуничтожение. Согласно буддизму вся наша реальность есть полнейшая иллюзия, подлежащая исчезновению. Усилия буддиста направлены не на обретение истины, а к выяснению призрачности и обманчивости вещей, действий и явлений, составляющих содержание жизни. В этом видно стремление не к абсолютному бытию, не к Богу, а к уменьшению интенсивности бытия, к слиянию с абсолютным небытием, с нирваной. Это не рост духа, составляющий цель христианской аскетики, это, выражаясь подлинными словами буддизма, — «прекращение духа».

Сообразно с этой основной тенденцией буддийского экстаза, от него веет ледяным холодом, настоящим дыханием смерти. Во всех рассуждениях по сути нет ни одного слова о любви. Но за то, сколько забот, дум, грез об “угашении,” о “прекращении”… Если конечная цель есть избавление от перевоплощений и совершенное уничтожение личного бытия, то добродетель низводится на степень лишь подготовительного средства, которое на известной ступени совершенства грозит стать помехой на пути к цели. Действительно, дела, совершенные в настоящей жизни, необходимо переводить к новому перевоплощению. Дурные дела не выгодны: они приведут к новому воплощению с увеличенными страданиями. Но и добрые дела приводят к новому воплощению; правда они обеспечивают “небесные радости” но они презренны, потому что они не вечны и не избавляют от возрождений. «Как бы велики не были нужды и потребности других, никто не должен ради них жертвовать своим собственным спасением» находим мы в своде буддийской морали. Фон Шредер (исследователь индусской культуры) говорит: “Снова и снова, со стороны буддизма — отрицание; со стороны христианства — утверждение. Любить, страдать и, наконец, жить — вот обязанность, вот желание истинного христианина! Не любить, не страдать, не жить — вот идеал буддиста. Здесь воистину выясняется глубокая и широкая, не переходимая пропасть буддизма и христианства”.

Отвергая идею Творца и твари, и понимая мир и само бытие как только зло, одно недолжное, философия буддизма вносит зло в само абсолютное, в котором зарождается непонятная “суета,” “волнение”, порождающие ничтожный мир, заслуживающий лишь уничтожения.

Может быть, самым важным, о чем говорит христианство и что отличает его от других религий и без чего христианству невозможно быть, — это его учение о Воскресении. Христианство говорит не просто о том, что христианская душа соединяется с Богом, что душа будет испытывать те или иные состояния. Нет, оно утверждает, что человек – это душа и тело, это единое духовно-телесное существо, и об?жение присуще не только душе, но душе и телу. В обновленном человеке все изменяется, не только душа, ум, чувства, но само тело.
Христианство говорит о воскресении как факте, который последует вследствие Воскресения Христова. Каждый человек Христов не может не воскреснуть! Христианство есть религия, которая не вне нас и которую мы не должны созерцать как некий всего лишь умозрительный объект, рассматривая сходство и различия между ним и другими объектами. Христианство по природе присуще человеку. Но христианином человек становится только тогда, когда увидит, что не может избавиться от мучающих его страстей, грехов. Любая страсть приносит человеку страдания. И лишь когда он приступает к христианской жизни, тогда начинает видеть, что такое грех, что такое страсть, какой это ужас, начинает видеть необходимость Бога Спасителя.

В заключение хотелось бы привести цитаты из книги нашего современника Хризостома Селахварзи «Мы будем утешены», прошедшего путь искания Бога от ислама к православию, очень ярко охарактеризовавшего различные религиозные направления, с которыми ему пришлось столкнуться: «Для мусульманина единственный серьезный источник — Коран… Там не было ни слова о личной любви Бога к отдельному человеку или человека — к Богу. Я понял, что Коран не даст мне личной связи с Богом. Этот Великий Создатель был скорее силой, чем личностью… Как можно любить безличного Бога?» Через какое-то время в руки рассказчика попадает Евангелие: «… я впервые встретился с Евангелием, и, начав читать, не смог оторваться…Ислам и христианство представлялись мне диаметрально противоположными, а не дополняющими друг друга, как утверждает ислам. Воскресение Христа стало для меня ключом к разгадке…» В поисках истины автор стал посещать собрания пятидесятников. «Я осознал, что так называемый «дух», сходящий на членов общины, затрагивает лишь внешние, эмоциональные стороны их личности, и дальше чувств не идет, причем даже эта поверхностная духовность достигается серьезными психологическими усилиями за счет музыки, пения и громких звуков… Прошло два года, а я не встретил среди пятидесятников никого, кто внял бы моим мукам… Я начал ходить в другие протестантские церкви… Я встречал десятки «христиан», но ни один из них не видел, что со мной творится. С кем бы я ни говорил, я слышал одно и то же…: «Что «наша вера в Иисуса спасет нас независимо от дел и невзирая на то, как мы грешны и несовершенны». Что «нам нет нужды изнурять себя соблюдением закона или другими тяготами, ибо Иисус раз и навсегда искупил наши грехи». Что «мы должны лишь верить в Него, и одно это нас оправдает». Однако во всех этих словах, независимо от их истинности или ложности, не было ни силы, ни духа, и они ничего не могли мне открыть. Более того, меня смущало это учение. Оно казалось противоположным тому, чему Христос учит в Евангелии. Он требует не только верить, но и доказывать свою веру делами… Почему эти христиане считают, что Христос запросто, без труда «принимает в рай», если Он велел нам быть совершенными, как Сам Бог (Мф.5:48)?» После долгих душевных терзаний автор попадает в Православную Церковь. «Моя душа, ощущавшая себя чужой в самой красивой мечети, в самом великолепном протестантском или католическом храме, внезапно почувствовала, что попала домой… я понял, что встреча с Православной Церковью по-настоящему перевернула мне душу. Боль ушла, и в душе наступил покой. Я чувствовал себя живым и хотел жить. Вернулась радость бытия, я был счастлив, что существую».

Использованная и рекомендуемая литература:

1. Васечко В.Н. Сравнительное богословие, курс лекций, 2000 г.
2. Григорий Нисский. Свт. – М., 1864. Ч.6.
3. Дворкин А. Л. диакон Михаил Плотников, справочник «Религии и секты в современной России».
4. Добротолюбие. Сергиев Посад, 1992. Т.1.
5. Иннокентий Херсонский, святитель. Сочинения. Т1,2,3. – Издание Свято-Успенской Киево-Печерской Лавры, 2000.
6. Иоанн Златоуст. Свт.Творения. Т.5. Кн. 1 СПб. 1899.
7. Лосский В.Н. Догмат о непорочном зачатии. «Богословские труды», №14, с. 121.
8. Максимов Ю.В. Христиане и мусульмане: диалог о диалоге.
9. Максимов Ю.В., Смоляр К., Ислам, Буддизм, Иудаизм, 2005 г.
10. Осипов А.И. В чем сущность христианства?, курс лекций.
11. Таицкая А.И. Энциклопедия заблуждений. Религия. – М.: Изд-во Эксмо; Донецк: Изд-во СКИФ, 2005.
12. Хвыля-Олинтер А.И., священник, к.ю.н. Духовная безопасность и духовное здоровье человека, семьи, общества. – М., 2008.
13. Хризостом Селахварзи. «Мы будем утешены», – М., 2005 г.

Источник: http://pobeda.ru/tema-17-otlichie-pravoslaviya-ot-drugih-religioznyih-napravleniy.html

О Вере и духовности в поэзии

Недавно русская поэтесса Олеся Николаевa высказалась довольно категорично: «Церковь, конечно, выше Отечества, и единство веры выше единства крови, то есть православный грек, грузин, серб, а также православный американец или православный немец мне ближе русского безбожника. Но безбожник — уже в некотором смысле не вполне русский человек. Или — не вполне русский, или — как у Достоевского: “русский человек без Бога — дрянь”…»

Достоевского сейчас цитируют повсеместно — к месту и не к месту, как правило, вырвав из контекста. Возьмем это в скобки, а также и то, что интервью дано «Литературной газете», ставшей одиозной, однако ее титульный лист до сих пор украшен портретами Пушкина, который «милость к падшим призывал», и Горького, который, мягко говоря, был не самым верующим среди русских писателей, а верующими как раз были Солженицын и Пастернак, которые в оной газете подвергались явным или скрытым нападкам. Хотелось бы спросить, однако, у православной поэтессы, лауреата многих премий, в том числе и национальной премии «Поэт», жены протоирея Владимира Вигилянского, также выпускника Литинститута в прошлом, а ныне руководителя пресс-службы Патриарха Московского и Всея Руси: а как же другие конфессии, в том числе и христианские — католики, лютеране, не говоря уже о баптистах, методистах и пятидесятниках, или не дай Господь, — иудеях или мусульманах, являющихся гражданами России? Они — безбожники или дрянь? Например, Осип Мандельштам, который, как известно, принял лютеранскую веру, в основном, чтобы не лишиться права проживать в Петербурге. А как же отношение «к человеку как к образу Божьему?» А православные священники о. Александр Мень, о. Павел Адельгейм, не только не канонизированные православной церковью святые мученики, но их убийство даже не расследовано, — они близки Николаевой? Парадоксально, но церковные иерархи, не прощающие инакомыслия, кажется, простили и тех, кто расстреливал православных священников в Бутово, и преемников их, и последователей. «Молюсь за тех и за других», — сказал поэт, а не священник.

Интеллигенты много говорят о толерантности, терпимости, примирении. Примиряться с потомками тех, кто расстрелял Гумилева, Введенского, замучил О. Мандельштама, Клюева, Хармса — среди миллионов других, имена которых выкликают ежегодно у Соловецкого камня? Покаяние было слишком мимолетным и кратким, и, не очистившись, пастыри вновь ввергли народ в ад ненависти — к иноверцам, инакомыслящим, к инородцам, к другим, но и к себе.

Если обратимся к собственному творчеству О. Николаевой, найдем ответы на эти и другие вопросы, которые могут возникнуть у внимательного читателя. Так, в стихотворении «Пустыня» лирическая героиня рассказывает истории некогда любимых и погибших друзей:

Один из моих друзей ныне епископ.
Другой — наместник монастыря, архимандрит, подвижник.
Третий — тоже ушел в монахи, но на Светлой Седмице
его забили подростки в темном подъезде.
А четвертый ушел в раскольники, клеймит Церковь Христову.
Ну, а пятый — присягает Римскому Папе.
А подруга моя сорвалась с балкона.
А другая — в Америке заболела шизофренией…
…Так я и оказалась в пустыне.

Стало быть, уйти в раскольники и присягать Римскому Папе — хуже, чем быть забитым в темном подъезде подростками, сорваться с балкона или заболеть шизофренией в Америке (где же еще? ведь не в Нижнем Тагиле, очевидно?). Далее, князь мира сего начинает прельщать лирическую героиню:

— На, возьми, возьми это блюдо, — говорит князь мира. —
Посмотри, как прелестно быть такой гордой, дерзкой и юной.
И верни того, кого забили подростки.
И забери ту, которая упала с балкона.
И того, который уйдет в раскол, удержи за локоть.
И того, который метит в иезуиты, тронь за запястье.
И пускай будущий архимандрит и епископ
пьют опять с тобою вино беспечности до упада.
А не то я тебя уморю в этой пустыне,
закружу на месте волчком, а Восток и Запад
поменяю местами, и не за что зацепиться
будет тебе во время первой же бури…
— Нет, — говорю, — смотри: я топчу золотое блюдо!
Те друзья мои давно умерли, и я вместе с ними:
умерли, поменяли имя, образ, обличье…
Но жива осталась моя любовь и молитва.
Ничего уже не хочу я вернуть обратно,
и сама уже никуда не хочу вернуться.
А во время бури за эти цветы сухие
лишь безумный стал бы насмерть цепляться .

Да, не только мудра, но и тверда в вере лирическая героиня, которая, быть может, и есть второе «я» поэта. Тем не менее, возникает другой вопрос: не является ли гордыней напрашивающаяся аллюзия на искушение Христа?

О. Николаева — профессор Литературного института, учит студентов профессионализму, высокому и доброму, как она сама высказалась в интервью:

«Студенты “моего времени” видели в поэзии способ духовного выживания, поэтому поэзия для них была высвобождением лучшей и высшей части души, способом возвышения над своим эмпирическим “я”, родом “трансценденции”, разговором о самом существе бытия. Они реально проживали и преображали свою жизнь в слове. Очень много читали — и поэзию, и прозу, и философию. Множество стихов знали наизусть. И я эти времена горячих дискуссий о стихах, этого высокого юного идеализма вспоминаю с ностальгическим чувством.

А для нынешних студентов — в большинстве случаев — это способ самовыражения, в лучшем случае одна из форм словесной деятельности. Я почти ни у кого не чувствую теперь ни того горения, ни самоотвержения, ни идеи призвания и служения. К сожалению!

Чему я их учу? Профессиональному отношению к литературе. Чувству поэтической традиции, контекста, соразмерности, композиции, формы… Внимательному отношению к художественным деталям. Для того чтобы творить нечто новое в поэзии, надо очень хорошо не просто знать, но творчески переварить старое, уже когда-то бывшее и кем-то написанное.

Помимо этого — побуждаю их искать себя, свой голос, интонацию, жест, свою самобытность и особость. Призываю учиться самостоятельно мыслить и чувствовать. Говорить своими словами (жить собственной жизнью!). Искать смысл во всем, что случается с ними. Образовывать из себя личность, возвышающуюся над природой, модой, поветрием, привычкой. Стремиться начинать новые причинно-следственные поведенческие ряды, искать форму, чтобы из хаоса ощущений и представлений получилось художественное изделие…»

Хотелось бы, однако, опять-таки задать вопрос: как сочетаются идеи о высоком профессионализме, самобытности и духовности с собственным творчеством Николаевой? Так, в одном из стихотворений Олеси Николаевой «Прощание с веком» («Арион» № 3, 1996) слышны не только интонации Бродского, его мотивы, но и приемы — сочетание каталогизированных описаний примет времени с метафизическими размышлениями, удлиненных строк с усеченными, тяготение скорее не к метафоре, а к метонимии (то есть к перенесению свойств целого на часть, а части на целое), даже сравнения выполнены в манере Бродского:

…Я могу хоть полгода прожить в провинции — топить печь
и таскать из колодца воду.
И наблюдать ночь по звездному небосводу.
И платка в красно-зеленых цветах не снимать с плеч.
И, сетуя с поселянами на недопеченный хлеб,
на переменчивую погоду,
приложиться к собственному народу…

Но европейские завоевания мне милы.
Эти сияющие ресторации. Эти дамы
с блестящими волосами. Эти виллы. Эти балы
с фейерверками и фонтанами.

Эти бриллианты, банкротства, драмы.
Эти погони. Эта раскачанная качель
жизни. Безумный маятник с амплитудой неудержимой.
Этот рождественский ледяной январь в иностранных лампочках,
этот великопостный апрель
в замороженных импортных овощах. Этот — летящий мимо —
век: его последняя мимикрия.
Его «Шинель».

За исключением строки «приложиться к собственному народу», что в Библии означает умереть (очевидно, что поэтесса не это имела ввиду, иначе какие же «европейские завоевания»?), да не вполне понятной в данном контексте «Шинели» века, вполне грамотное подражание Бродскому — этакий дамский вариант известного Fin de Siècle со всеми вытекающими из этого последствиями, как то: жеманность, чрезмерность и неоригинальность эпитетов, увлеченность внешним блеском, ресторациями (из купеческо-мещанского лексикона), виллами, балами, бриллиантами — ни Бродский, ни Ахматова даже в шутку не причислили бы все это к «европейским завоеваниям».

Та же увлеченность внешними проявлениями бытия с попытками переписать Бродского на женский манер характерна и для более поздней поэзии Николаевой. Так, в «Арионе» № 1, 2004 помещено стихотворение, безусловно напоминающее «Я входил вместо дикого зверя в клетку…»:

Я одним глазком заглядывала в Бейрут,
и одной ногой зашагивала в Багдад,
и в Дамаск запускала руку, и был обут
в сапожищи Ливанских гор и багров закат…
А глаза закрою — он ярче горит стократ.
Я входила в Ерусалим под его звезду.
Целовала в белые камни, в старческий лоб
и в маслины, скукоженные в Гефсиманском саду,
в бугенвиль кровавый его, в острый иссоп.
До сих пор мои губы чувствуют жар, озноб.

Каталог путешествий Николаевой обширен и внушителен, в географии она вполне может поспорить с Бродским — за исключением одной небольшой детали — нет лишений: «Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, / жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок». Когда поэт может сказать: «Из забывших меня можно составить город», его благодарность звучит гораздо убедительней, не говоря уж о чисто поэтических достоинствах. О. Николаева, бессменный автор «Ариона», проявила себя также и в чистой «тихой женской» лирике:

Вся эта тихая женская лирика,
тихая лишь до поры,
чтобы наброситься вдруг, чтоб накинуться,
прыгнуть, к земле придавить.
<….>
Вечно весна у нее — с обещанием,
осень с пожухлым листом.
Нотка победная, гордость прощальная,
и оптимизма глоток.
Эта риторика, эта истерика,
гомон гормонов: пора!
О, как опасна такая невротику
с серою тенью игра.

Эрос и тот — устрашился и прячется —
вместо себя — двойника
шлет на расправу — капризного, мелкого:
шулера и пошляка.
Спросишь: откуда же эта вселенская
тьма в тебе, кто виноват?
Это все — тихая лирика женская,
весь этот ад.

(Арион. 2005. № 2)

Какие, однако, бездны таятся в тихой женской лирике (пусть не вводят в заблуждение дактилические некрасовские рифмы)! Прощальный «гомон гормонов» — очевидно, сродни «Прощанию славянки» с не вполне православной лирой.

Думается, что истинная вера — будь то православие или иная конфессия — не криклива. В отличие от многих, Ольга Седакова не занимается перечислением ни своих побед, ни странствий, но стремится «дойти до сути», порой отказываясь даже от прежних своих находок. Нынешняя ее поэзия смиренна и аскетична (что выражается также в отказе от метрических прикрас и первого лица единственного числа):

— Дождь идет,
а говорят, что Бога нет! —
говорила старуха из наших мест,
няня Варя.

Те, кто говорили, что Бога нет,
ставят теперь свечи,
заказывают молебны,
остерегаются иноверных.

Няня Варя лежит на кладбище,
а дождь идет,
великий, обильный, неоглядный,
идет, идет,
ни к кому не стучится.

(«Дождь»)

Бывшие гонители веры с истовостью (или неистовостью) нуворишей, которые обрели новую религию (не веру) взамен старой, «ставят теперь свечи, / заказывают молебны, остерегаются иноверных». В этих стихах ирония и даже сарказм гораздо тоньше, чем в ее собственных «Восьмистишиях» из «Дикого шиповника», но от этого обличение лжи и лицемерия не менее действенно.

Немощная,
совершенно немощная,
как ничто,
которого не касались творящие руки,
руки надежды,
на чей магнит

поднимается росток из черной пашни,
поднимается четверодневный Лазарь,
перевязанный по рукам и ногам
в своем сударе загробном,
в сударе мертвее смерти:

ничто,
совершенное ничто,
душа моя! молчи,
пока тебя это не коснулось.

(«Ничто»)

Седакова подбирает наиболее точные и простые слова, чтобы выразить весьма непростую мысль. «Это» — мужественный взгляд в Ничто, в небытие, в бездну, сродни Тютчеву: «И бездна нам обнажена / С своими страхами и мглами…»

Однако само наличие этого «Ничто», вопрос о котором ставил также и Хайдеггер, заставляет искать выход из очерченного круга метафизических вопросов, из сущего к бытию. В отличие от Хайдеггера, однако, Седакова — верующий человек и вопрос о Ничто для нее представляет не отвлеченный, умозрительный, чисто философский интерес, но существенный, жизненно важный. В свете этого следует рассматривать и «никчемность»:

Нет, не все пропадает,
не все исчезает.
Эта никчемность,
эта никому-не-нужность,
это,
чего не узнают родная мать и невеста,
это не исчезает.

Как хорошо наконец.
Как хорошо, что все,
чего так хотят, так просят,
за что отдают
самое дорогое —
что все это, оказывается, совсем не нужно.

Не узнали — да и кто узнает?
Что осталось-то?
Язвы да кости.

Кости сухие, как в долине Иосафата.

(Sant Alessio. Roma)

«Блаженны нищие духом», как блажен Божий человек Алексей, к образу которого Седакова неоднократно возвращается на протяжение многих лет. «Никчемность» Седаковой — это смирение, осознание бренности нашей, но и надежда, что, если Богу будет угодно, кости срастутся и оживут. Если Бродский говорил о «величии замысла», то в поэзии Седаковой следует прежде всего отметить величие духовного усилия. Поэт, ведающий о ничто и стремящийся передать свой духовный опыт, ищет слова и формы, проверяет их на истинность и надежность, на способность донести надежду.

Примечания

1. Николаева О. Родиться в один день с Пушкиным. Интервью с Анастасией Ермаковой // Литературная газета. 2015 года. 4 июня. http://lgz.ru/article/-22-6511-3-06-2015/roditsya-v-odin-den-s-pushkinym/

Источник: http://gefter.ru/archive/15371

Рубрики: Записи

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *